Когда вы перестали верить в деда Мороза? Я уже давно задаю этот вопрос людям. Кто-то помнит друзей в классе, рассказавших правду о родительских подарках. Кто-то вспоминает внезапное озарение. Но главный вопрос - что приходит потом? Нет сказочного деда, но есть ли чудо? И во что мы верим?

  Так много вопросов в канун католического рождества. А на улице дождь. Уже несколько дней не видно солнца. Но мой знакомый физик в синих перчатках говорит, что день уже прибывает. И к концу января набежит целый час в пользу дня. Ночь отступает. Наверно, выпадет и снег. Люди жалуются на погоду, но все надеются на чудо.

  Знаете, у меня не много католиков знакомых. Да и вообще, искренне верующие люди, они не сильно пристают со своей верой, не сильно агитируют. Но иногда, разговорившись с просто приятным человеком, я узнаю, что это католик, например. И есть у меня такой персонаж. Милая, небольшого роста, дама лет шестидесяти. Ходит на уроки восстановительной практики — то есть, занимается внимательно, расслабляется, выбирает для себя спокойный темп. И чувство юмора у неё, и общий уровень культуры, и скромность какая-то, что ли. И вот как-то рассказывает она о своей истории, о том, что дочь её в браке детей не имеет, что молится она, дама наша, ждёт внуков, а время уходит. А потом как-то, тихо, по большому секрету рассказывает о том, что начали ребята её, дети, процесс усыновления. И что много чего проходят, страдают, но она только молится, поддерживает и приходит вот сюда, на коврик, позаниматься и успокоиться. Потому что опять нужно время, нужно ждать. А потом — день победы. Взяли в семью девочку, маленькую, благодарную и стали счастливы все.

  А потом снова время, снова мы на коврике, снова монтаж жизненной киноленты. И приходит день траура. Уходит из жизни муж моей дамы, такой счастливой молодой бабушки. Она приходит только-только после всего. День-два. Отзанимались в классе, расходимся. И я что-то про рёбра спины, которые как-то прихлопнули, ссутулили бабушку. А она отвечает, смеясь, что муж, негодник, ушёл из жизни. И что простить она ему не может, что оставил её. И плачет. Тут же, в коридоре, стоя в пальто и без ботинок. Я могу что? Только обнять. А плакать могу только сейчас, дома. Там, в месте силы, я держусь. Монтажная лента. Кто-то пишет жизненный сценарий, кто-то отрезает — конец киноленты.

  А потом проходит неделя — её нет. Проходит вторая — нет. А моё море, судьбы человеческие, плещется вокруг: шум, детское веселье, старческая немощь, надежды юности. Всё это здесь, в разговорах за чаем, в стонах на коврике, в позе — кто стонет секси, облизывая губы и томно подвывая, кто по-старчески кряхтит, поднимается с пола, опираясь на руки. Снова время, снова крутится кино.

  И она приходит. Дама моя. Вдова и бабушка.  Кусты, говорит, вижу. Бегу на работу и вижу, что кусты вокруг враждебные, торчат подозрительно, может, кто притаился — в этих сумерках и не разберёшь. Успокаиваю её — все беды, говорю, от нервов. Шея напряглась, спина ссутулилась, всё скомкалось в теле от горя, - сосуды сжались, мозг в напряге. Вот и даёт нам нервная система сон разума, рождающий чудовищ. В офортах самого Гойи, который использовал эту испанскую пословицу, можно образы и пострашнее враждебных кустов встретить. В общем, отошла наша бабушка — уехала после похорон на дачу, села с Евангелием в обнимку, проплакала, что смогла простила, и вернулась к внучке, детям, к работе. Только вот кусты эти сумеречные…

  И вот стоит она, рассказывает всё это. А я смотрю на неё и вспоминаю, как она рассказывала о рецептах на сочельник, и какие-то там причудливые названия, что-то рассказывала она о молитве в храме, где есть живые фрески, светящиеся мозаики и улыбающийся ангел. И весь этот свет, думаю, наверняка, серые кусты отодвинет. А ещё вспоминаю, как внучка её, после того, как прижилась в их доме, освоилась после детского дома, однажды развернулась к ней и тихо, глядя в глаза сказала:

- Спасибо тебе, бабушка, за всё спасибо.

 И это — чудо. Глаза детские, благодарность людская и тепло человеческое. Такие у меня деда Мороза заменители. С Наступающим, друзья!