А, может, что-нибудь смешное?!

Говорят, что осознанность осознанностью, понимание там глубокое, смысла жизни осознавание, проникновение в тщету с отталкиванием от оной и воспарение в астрал — это всё хорошо (на любителя, конечно),...

Однако ж надо и отдыхать! Осознавай себя шесть дней, а на седьмой забудь, кто ты есть, и просто живи.

Вот я и решила вспомнить, как это смешно и весело заниматься йогой.

История первая. Африка. Адхо Мукха Шванасаны и пьяный мужчина.

  Мы организовали первый йога-семинар в Египте. Йоги, молодые и старые, женщины и дети, пару мужчин на человек тридцать в группе. В Отечестве сырь, хлябь, в Африке тепло. Дело было давно: можно было для куража на грудь алкогольной продукции принимать. И народ принимал. Примет и давай самолёт качать. Потом подерутся. Пилот грозит аварийной посадкой. Мы сидим с ясными вегетарианскими лицами, ищем позитив, улыбаемся, машем друг другу: так сказать, поддерживаем самолёт наработанной аурой. С подругой моей любимой впервые мы в такой учительской роли: спину прямо держим, матом не ругаемся, запрещёнки не едим — хрустим морковкой, пьём воду и снова улыбаемся. Меня, как сейчас помню, милиционер пытал — что ж, мол, грешного в мясе и тем более в водоньке, и почему ж йоги-то её не принимают, и чего-то они так в рай торопятся на этом-то свете будучи. Улыбаюсь, машу морковкой, от водоньки отклоняюсь.

   Вобщем долетели, сели, на утро уже в строю, уже занимаемся. Площадка на улице, вид на море-океан.  Отель пять звёзд, всё как полагается — отрешённость отрешённостью, а комфорт подайте. Вобщем, красота! Газоны утренние орошаются водичкой, цветы благоухают, пальмы тихо шуршат, народ в отеле спит до завтрака. Мы на площадке среди кустов, и нас окружает канавка декоративная, речушка там какая-то запущена, мостик, где мы уже сфоткались — ну вся такая вот отельная прелесть. Мы с подругой стараемся, ведём занятие — одна стоит в голос вещает, куда ягодицы в позе тащить, а другая на последнем ряду сама занимается, вдохновляя группу слаженным выполнением поз. Короче, рабочая атмосфера, женщины подтянуты, в лосинах, трениках, а самые предприимчивые уже в коротких шортах и креме для и от загара на теле. Тишина стоит у нас, аж фонтанчики слышны.

  Делаем позу собаки мордой вниз — ну, буквально наклонившись, поднимая таз, так это назовём, и вытягивая руки-ноги. Вдруг свист, улюлюканье. Сначала тихо так, как бы не веря своему счастью. В пол силы. Потом громче и по-русски восхищаясь пейзажем африканским, красотой русской и матерью всех, конечно. Смотрим — на берегу, за речушкой, на балкон выполз соотечественник. В трусах, как водится, семейных, яркой расцветки (а, может, шорты модные?), в сланцах точно и лицо таакое доброе! Столько девчонок. В таких позах. И с утра. Он, конечно, всё занятие шёл к нам. Сначала очень нас звал. Потом сам шёл. Потом устал и уснул. Но это был его праздник. К нему, наверно, ангел всех пьяных и счастливых приходил, нас приводил.

История вторая. Европа. Итальянские ром-бабы.

  Страшное это дело Италия, я вам скажу. Кто был, то знает. Пустым оттуда и лёгким никому вернуться не удавалось. Во-первых, шопинг. Всё и дешево. Так было. Часы в примерочной. В бутиках как на работе — набираешь, меряешь, смеёшься, плачешь. Смешно и ярко выглядишь с Дольче и Габаной, сексуально и дорого с Версаче, и как-то отчаянно странно в японских шлемах на голове и вещах из эко-кожи цвета пакета.

Потом итальянские мужчины и женщины. Красота - глаз не отвести. Мужчины лоснятся, блестят, глазами стреляют. Женщины итальянские несут себя, возраст свой, достоинство. Глазами не стреляют, просто тихо вибрируют, добавляя когда надо жесты и нежную для русского уха итальянскую речь.

Потом для глаз и сердца — искусство.  Его тоже можно есть, одевать и оно тоже стреляет глазами. Глядя на отрезанную голову медузы Горгоны у Караваджо, хочется жить. Обнимая статуи на улице, какие-то древние статуи Микеланждело, хочется тоже отрастить такие бока и грудь.

И поэтому еда. И не просто поэтому, а потому что вкусно. Ешь и мечтаешь стать таким же гедонистом, как эти ребята. Ведь, в конце концов, Бродский остался где-то здесь, в Венеции. Да, бросить умничать и просто есть, любить, одеваться и раздеваться в нужный момент.  Еда всяческая: паста солёная и паста сладкая, пиццы маленькие и большие, моцарелла так и вот так. И страшные слова для вегетарианца — десерты. Я слышала как-то недавно рекламу — что-то типа, поцелуй свой шоколад. Вот это всё там. Играючи, с солнцем, запахом ранней осени, во Флоренции. Ага, и мы на семинаре.

Да, «русские недели» называется. Ведёт очень умная, опытная, красивая Она. Итальянка. (Я уберу имя) Первый день. Пишу всё в блокнот, успеваю делать позы, паникую, что упущу детали в переводе. Трясу свою подругу — пишем конспекты (позы, кости, мышцы, смыслы, схемы, стрелочки, зачёркнуто, восклицательные знаки,.. конец). Второй день — вдруг вижу в ней женщину. У неё бусы! И серьги! Она улыбается и что-то мило пьёт на уроке. Спокойно — это травяной настой. Однако ж, это не суровость учителей в Индии, нет криков, стонов и мне даже как-то легко. Правда проявляется позже. Всё дело в ром-бабе. Что у нас, на родине, ром-баба? Кексик, с какой-то детской пропиточкой. Невинное кондитерское изделие. Что я ем там, у этих гедонистов, эпикурейцев, бон-виванов (долго-долго учила название человечьих идей, разрешающих человеку просто быть и радоваться жизни)? В общем, друзья, я по ходу ем ром. Там, конечно, есть и баба. Но больше в этой мааленькой кондитерской бомбе рому. Хорошего такого. Настолько хорошего, что десерты, принятые до занятия, разбавленные капучино с корицей, шоколадом присыпанным, и еще, конечно, печенька к этому прилагающаяся — в общем, со всем этим добром я встаю в балансы, делаю какие-то там пируэты, радуюсь безмерно, плюю на все свои занудные правила и наконец-то живу в позах, в жизни.. И ваще хорошо…

  Второй день — никаких конспектов. Никакой паники. Пусть тело всё само запомнит. С утра до обеда практика. Потом свободное время. Шопинг, еда, искусство, праздное шатанье по Флоренции, смех. Живулька напитана, ментальное тело в полном ауте, в итоге никакое тело ничего не запоминает. Смотрю на гуру, вижу шопинг. И, конечно, полностью мои представления о гуру меняет она сама. Приглашает всю группу, человек десять русских, к себе домой. Там разворачивается что-то, что вообще в мой аскетично заточенный мозг не влазит. Гуру угощает нас пастой, сама готовит (вот она, можно потрогать рукой и пасту, и учителя). Она смеётся, выкладывает десерты, наливает вино (аааа!) и снова смеётся, обнимая мужа и рассказывая что-то из жизни.

  Знаете, я вот так иногда пишу, много-много чего крутиться в голове. И так хочется рассказать. Потому что это так по-человечьи. Потому что сидишь в зале, на ковре йоговском или стоишь за станком на фабрике или лежишь за столом в офисе или орёшь на детей-чтобделалиуроки,чёртихпобери или на подчинённых тупиц орёшь-увольняешь-казнишь-милуешь. И думаешь, господи, какой я дикий убогий урод. Вот ведь есть люди. У них всё по-человечьи. У них высоко. Они Гуру. А потом смотришь вот так на кухне на эту хрупкую женщину и слышишь её историю несостоявшегося материнства. В тот момент они с мужем хотели детей усыновить. И везде стояли их портреты. Детские фотки во всех комнатах. И игрушки там всякие, и вещицы красивые их ждали, детей этих. Я вот пишу и не знаю, могу ли я, есть ли у меня моральное право вот так о Ней писать. Запросто. Но я как-то прочла статью её, где она с предельной честностью писала о себе. Как йога дала сил. И про развод. Про второе замужество. И про мечты в йоге. И не до детей было, понимаешь. Такие материи высокие, такая высь, - что там эти памперсы-игрушки. Мы были как революционеры, писала она, мы мир меняли. И так получилось, что не вышло у них с усыновлением. И прошла эта история итальянская у меня, и навсегда останется в сердце. И любовь её к людям, и Вивальди в её доме, и сад за окном, и фотографии не её детей. Я совру, если скажу, что вернулась из Италии толстым гедонистом, любящим детей. Нет, не тогда...

  Я, наверно, ещё что-нибудь вспомню потом. И обязательно напишу. Вот Серов, автор девочки с персиками, взял и выбрал свет. И я помню свет, смех, улыбки в этом нашем йоговском творчестве. Есть и боль, тьма, тяжесть — просто потому что мы люди. И тут мы с вами как художники своей жизни, играем свето-тенями, словами-смыслами, памятью-забвением..

Всё. Я ушла к детям. В детский класс. Вот уж кто учит Радости!